Симон Львович Соловейчик любил учителей. Звучит как начало легенды про Льва Толстого: «Лев Толстой очень любил детей… Тут и жалость, и забота, и радость открытия – всё в одном существе. Дети это чувствуют лучше всяких философов». Советую вам, дорогой читатель, найти в нейросети, показательная легенда.
Так вот, Симон Соловейчик очень любил учителей. Для своей газеты «Первое сентября» он выбрал эпиграф: «Вы прекрасный учитель, у вас прекрасные ученики!». В каждом номере «ПС» этот эпиграф публиковался в правом верхнем углу на первой полосе. Я только недавно заметил, что первые буквы названия газеты и первые буквы манифеста совпадают – «ПС». И эта фраза была не просто девизом издания, но и философским основанием педагогики сотрудничества, которую создал Соловейчик и педагоги-новаторы. В этих словах ключевой принцип: вера в учителя и в ребенка.
С ним спорили активисты «объективного взгляда на жизнь»:
– Как вы можете считать всех учителей прекрасными? Разве вы не видите сколько злых, даже безграмотных учителей работает у нас в школах? Разве вы не слышали, как они кричат на детей? Разве вы не встречали учителей, для которых дети лишь средство прохождения программы по химии, например?
Конечно, Симон Львович видел, слышал и встречал таких учителей. И мы таких учителей видим, слышим и знаем.
Но что толку пенять учителю на его недостатки? Разве от этого учитель станет добрее и перестанет кричать на детей? Это все равно, что ругать двоечника и спрашивать: «Тебе не стыдно получать двойки?».
Соловейчик считал, что только вера в учителя поможет ему стать добрее и внимательнее к детям. Только вера в учителя поможет ему поверить в ребенка.
Педагогика сотрудничества основана на законе преумножения добра через веру в учителя. И дети это почувствуют. Лучше всяких философов.
Сегодня в нашей рубрике «Педагогика сотрудничества – 40» рассказ Евгения Крашенинникова о Евгении Ильине, учителе литературы, который безгранично верил в своих учеников.
Александр Адамский
«Урок должен по форме отвечать изучаемому предмету. На уроках математики В.Ф. Шаталов, доказывая теорему, не допускает ни одного лишнего слова – рассказ учителя-математика должен быть абсолютно точным. На уроках творчества И.П. Волкова дети шумят, теребят учителя, обращаются к нему с тысячью вопросов. Е.Н. Ильин, анализируя художественное произведение, добивается, чтобы и анализ имел художественную форму; для этого он использует те же приёмы, с помощью которых писатель создаёт свое произведение: прием, вопрос и деталь; получается художественный анализ художественного произведения».
Из Манифеста «Педагогика Сотрудничества»
Однажды он провел всего один урок на изучение «Войны и мира», а потом несколько уроков разбирал с учениками… короткое стихотворение Некрасова. Но как это возможно за один урок понять двухтысячестраничный текст Л.Н. Толстого!? Хотя лучше переспросить: а за сколько уроков можно понять «Войну и мир»? За пять? За восемь? А те, кто прочитали, точно поняли? А если вы перечитали третий раз в сорок три года, ваше понимание неизбежно лучше, чем полученное из первого непосредственного переживания в шестнадцать лет?
Один учитель, один урок – и перед нами возникает не методическая находка для тиражирования на курсах повышения квалификации, а постановка одной из ключевых проблем школьного литературного образования.
Для ее решения Евгений Ильин предложил «Закон трёх О». Позднее он описал этот закон в своих книгах.
- Очаровать книгой. Сделать так, чтобы ученик захотел открыть книгу не из-под палки, а по собственному желанию, почувствовав её притягательность и актуальность для себя.
- Окрылить героем. Ученик пытается «прожить» судьбу героя, поставить себя на его место, понять мотивы его поступков, особенно в моменты нравственного выбора.
- Обворожить писателем. Ученик задается вопросами: кто создал книгу? что чувствовал автор? зачем он написал именно так?
И что же Евгений Николаевич делал на том единственном уроке по толстовской эпопее? Он обсуждал с ребятами тему матери и материнства. Матери? В «Войне и мире»? А кто там мать? Болконский – сирота, про мать незаконнорождённого Пьера практически ничего не известно и в качестве персонажа она точно не появляется. Лиза Болконская умирает при родах, а Элен Безухова стать матерью не успевает, поражённая специфическими заболеваниями. Неужели обсуждать интриганку – мать Бориса Друбецкого – или заказывающую гигантского осетра для торжественного обеда на восемьдесят человек графиню Ростову?
Ильин берёт эпилог романа – тот самый, что обычно возмущает девочек и безразличен мальчикам – там, где Наташа называется «самкой» (как можно так говорить про женщину!), ревнует Пьера (который за тысячу пятьсот страниц до этого рассказывал масонскому попутчику, что его личный главный грех – сластолюбие) и обсуждал с ним глобальную геополитику, воспарив духом в медитациях над экзистенциальными сущностями шеллингианства, при этом меланхолично наигрывая на арфе Боккерини и напевая восьмую фугу из хорошо темперированного клавира.
Но ведь Толстой не случайно именно так завершил роман? Ведь мог остановить действие в 1812 году на предстоящей свадьбе героев, прошедших через неимоверные испытания? И понимание эпилога может дать толчок к пониманию чего-то главного, на что Толстой лишь намекнул вместо предыдущего многословного проговаривания.
Внимание к детали – фирменная черта уроков Евгения Николаевича Ильина. Да, мы можем оспаривать, что петля под пальто для топора у Раскольникова пришита слева именно для того, чтобы читатель ощутил, как орудие убийства будоражит беспокойное сердце идущего на убийство героя. Мы можем даже предположить, что, если бы Достоевский предложил вариант с противоположной стороной расположения петли, то мы точно так же достроили сами версию, в которой удаление от сердца этой петли говорило бы про отказ Родиона Романовича от искренних переживаний вследствие избыточного умствования на философские темы.
Но это неважно; важно, что ученик теперь понимает: в книге существенно не только то, про что написано, а то, КАК написано. Важно, что свои собственные домыслы вокруг содержания книги имеют смысл только тогда, когда прочитал то конкретное, что написал автор. А если ты просто вкладываешь в прочитанное свой собственный смысл, не обращая внимания на внятно написанное автором, то зачем читать книгу? Учитель Ильин предлагает индивидуальное, но не субъективное прочтение книги.
А теперь самое главное.
Ильин преподавал литературу в школе с 1955-го по 1993 год. А между ними 60-е, 70-е и 80-е годы. Это было время, когда у учителей имелись не только единые для всех программы и одинаковые учебники, практически не меняющиеся из поколения в поколение и переиздававшиеся восемнадцатым тиражом, но и «методички» к предмету, в которых был расписан план урока, вопросы, которые следует задать детям, и даже предполагаемые ответы детей.
А учитель Ильин вёл уроки так, как считал полезным для учеников. Его что – не проверяли? Родители не жаловались – особенно учитывая его непростой характер?
Евгений Николаевич был не автором приёмов оптимизации на уроке литературы, а автором каждого урока и полноценным автором каждого преподаваемого курса. Но для этого он сделал важный шаг.
Он вступал в образовательный процесс с целеполагания. Он сам решал, ради чего работает, для чего преподаёт свой предмет. И в основе целей и смыслов, которые он хотел реализовать на уроке, лежало нечто очень простое: размышление о реальных детях.
Учитель Ильин работал для них, не вливаясь в общий мутноватый поток, разливающийся из не всегда понятного истока, а самостоятельно пробивая скважину, чистая вода которой будет освежать детские чувства и размышления.
Евгений Николаевич ставил вопрос: зачем детям необходимо изучение литературы в школе? Зачем этим конкретным детям с их многообразной и непростой жизнью – протекающей сейчас и распространяющейся в достаточно отдалённое и смутное будущее – надо прочитать про скрипящие двери в деревенском доме Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, задуматься над самокопанием «рыцаря на час» и самоотвержением «рыцаря бедного», погружаться в локальную и исчезнувшую языковую среду бурного Дона и даже включить в свою жизнь «образ дуба» и «дубину народной войны», и «тройкуптицутройку»?
Но если учитель, следуя способу работы Ильина, предлагает свой ответ на этот вопрос – и наверняка отличающийся от ответа, который давал Евгений Николаевич, – то затуманенные формализированной педагогикой и превратившиеся в шаблоны живые тексты станут для учеников своими, личными, жизнеобразующими.
И тогда не надо будет ждать, когда отменят проверки от роно и спускаемые сверху циркуляры с единообразием указаний. Можно брать стандартный учебник с предписанным содержанием – и свободно преобразовывать его вместе с детьми. Именно так, как делал Евгений Николаевич Ильин – применяя свой «Закон трех О». Но ведь так может сделать и учитель физики, и учитель физкультуры.
