Зелёная лампа-«банкирка» на столе, «бабушкин» ковёр на стене, свитшот с аббревиатурой СССР, а в наушниках – Жанна Агузарова и Виктор Цой. Именно так многие подростки и молодые люди нашей большой страны оформляют сегодня своё пространство. А можно сказать, и свой мир.
Что это? Просто мода или за этим стоит нечто большее? Может быть, попытка найти опору в мире, где всё слишком быстро меняется? Или идеализация воображаемого прошлого? А что, если эпоха, которую зумеры не застали, вплелась в их культурный код, и теперь они, сами того не осознавая, впитывают то, что когда-то было нашим, а до нас – наших родителей? Ведь культурный код – это не только балалайки, матрёшки, кокошники и лубочная Россия из открыток. Это ещё и то, что подростки находят сами, чтобы сказать: «Я здесь, я живой, и мне нужно что-то настоящее!»
Попробуем над этим поразмышлять.
«Группа крови» на виниле
Пожалуй, самый яркий пример – группа «Кино». Виктору Цою в этом году могло бы исполниться 64 года, а его песни звучат так, будто их написали вчера. На днях в Лужниках прошёл большой концерт группы «Кино» с золотым составом, на экране – Цой, а над всей ареной – его голос и музыка. Ни одного свободного места! Среди зрителей, помимо молодёжи и его верных поклонников моего возраста и старше, – море семей с маленькими детьми. Каждый год в летнем лагере слышу «Группу крови» и «Перемен» в детском исполнении. Да что там, их играют и поют молодые уличные музыканты в Южной Корее и Китае! На русском. И, надо сказать, звучит это прекрасно! Хотя ни они, ни их родители на них не «воспитывались». Что они-то пытаются «раскодировать», что они в них «потеряли». Магия Цоя? Да, она существует, но всего не объясняет. И дело не только в ностальгии по временам, в которых не жил. Это явление, кстати, называется анемойя. Дело в честности и простоте, которыми цепляет Цой.
А ещё взрослеющему поколению по-прежнему нужны герои, и, возможно, ребята находят его в немногословном, но принципиальном и надёжном Цое. Сочетание внутренней силы, при этом человеческой уязвимости и восточной харизмы оказывается сильнее хайповых образов современности. Даже ребята из Сеула «узнают» в нем своего героя, который разговаривает с ними не на их языке.
«Личность – именно её ищут в современном мире дети, подростки, молодые люди. Ту Личность, с которой хочется иметь одну «группу крови». Ту Личность, которой нет ни в хайповых персонажах, ни в образцах, навязываемых взрослыми, которые, заметим, порой сочетают воспитание с хайпом, что никак не говорит в пользу их «взрослости». А в итоге – ищут себя в этой Личности», – уверен мой научный руководитель, профессор психологии, доктор психологических наук, колумнист нашей газеты Владимир Кудрявцев.
Так было всегда. Этой проблемы, по его словам, не решала никакая «социализация». Тем более, если нормы нового социума еще не устоялись, а воспитатели, шоу-бизнес, СМИ, пытаются подсунуть некие «симулякры», которые им было бы удобно подсовывать. Но молодое поколение «не ведется». «В общем, гамлетовская ситуация разрыва связи времен и людей. Только Гамлет сегодня – это «зумеры» и идущие за ними.»
Эти ребята устали от полуправды и «постправды», комфортных и защитных для взрослых «фейках» о себе, которое плодит их сообщество, или уводит в относительно нейтральную сторону – например, в пресловутые разговоры о «цифровом детстве». Они хотят знать о себе правду, и это их поколенческое, историческое, личное, личностное право. Цой этой правды не навязывает, скорее, приоткрывает возможность – искать ее самим.
Есть ещё кое-что: страх перед будущим, туман, о котором рассказывают дети в доверительных разговорах, особенно перед поступлением в вуз, и о котором пел Цой. Этим объясняется потребность в чём-то проверенном, что уже пережило время, что даёт ощущение, будто мир не всегда был таким шатким, и что в нём были люди, умевшие сохранять достоинство, даже когда всё рушилось.
* * *
Если говорить о музыке как таковой, то и постпанковая сдержанность, и чёткий ритм, и простые бас-гитарные партии сейчас снова в тренде. В момент написания этой статьи мне попалось интервью молодого футболиста Алексея Батракова, в котором он рассказывает, что слушает «Кино» на виниле и считает это звучание более качественным. Он такой не один. Возвращение к аналоговым носителям – выбор в пользу живого опыта, осмысленности и даже тактильности. Это доступный способ вырваться из цифрового шума и снова услышать себя. Виниловая пластинка с Цоем – не артефакт, а привет из прошлого и мост в будущее, где ценность измеряется не скоростью, а глубиной.
А винил, и тут я снова цитирую Владимира Кудрявцева, «вещественен», его можно вытащить из красивого конверта, подержать в руках и поставить на вертушку, в отличие от «цифры», которая есть везде и нигде.
Сейчас музыканты записывают альбомы в обоих вариантах – цифровом и аналоговом. Виниловая индустрия процветает, хотя винил нынче дорог. И дело не в качестве звучания (это, кстати, спорный вопрос, на любителя), а дефиците выпуклых смыслов, размытых в цифре, тем более, в сети.
От винила к кассетам и плёнке
Здесь мы плавно переходим к другим аналоговым форматам, которые вдруг перестали быть архаизмом и стали осознанным выбором целого поколения. Эксперты не первый год говорят об усталости от идеального цифрового мира. Зумеры родились в мире, где всё доступно по одному клику. В этой ситуации ценность обретает не новое, а необычное; не гладкое, а шероховатое. Винил, Polaroid, кассеты для магнитофона – это уже не устаревшая техника, а новый опыт.
Кассеты сегодня снова в ходу. Их покупают не из-за качества звука, а из-за тактильных ощущений, шумов и мягкого неидеального звучания, которое вдруг стало ценнее стерильной чистоты цифры.
Плёночные фотоаппараты тоже вернулись. Молодые люди, родившиеся в эпоху смартфонов, снимают на «Зениты» и «Смены», ждут проявки и удивляются тому, что результат невозможно предсказать. Это не просто дань моде, а ритуал, медленное и вдумчивое отношение к творчеству, контрастирующее с бесконечным свайпингом и мгновенными публикациями. А ещё попытка вернуть себе право на ошибку и несовершенство. На «незапрограмированность» в мире, иллюзия тотальной программируемости которого оказывается хрупче винила.
Квартирники и новый старый звук
«В музыке только гармония есть», – пела Людмила Сенчина, а за ней перепевала Натали. В музыке много удивительного. Исследования показывают, что зумеры активнее слушают советскую эстраду: от Муслима Магомаева до Анны Герман. Песни вроде «Надежды», «Земли в иллюминаторе», «Дельтаплана» зависают в рилсах и набирают миллионы прослушиваний. А «Старый отель» Агузаровой совпровождает романтические сториз зумеров. Композиторы и родители замечают, что молодёжь всё больше тянется к мелодичности и красоте песен 70-х и 80-х. Эта тяга к аутентичности проявляется и в форматах. Живой звук, камерность, душевность, тот самый дух квартирников, который был так важен для советской рок-культуры и поэтов-шестидесятников, становится востребованным снова.
Свитшот как культурный паспорт
А вы знали, что зумеры заказывают на маркетплейсах свитшоты с названиями ленинградского рок-клуба? В этом тоже кроется нечто большее, чем просто покупка одежды. Носить на груди логотип ленинградского рок-клуба сегодня – это примерно то же самое, что в восьмидесятых иметь джинсы из-под полы. Это знак принадлежности, способ транслировать сообщение: «Я в теме, я понимаю, что это было, и мне это близко». Только теперь это не про дефицит и доставание через знакомых, а про свой собственный выбор, доставленный курьером. Культура, которая когда-то была подпольной и полузапретной, сегодня становится доступной по клику, но ценность её от этого не уменьшается. И это несомненный плюс нашего времени.
Не просто стилизация и дресс-код на вечеринку
Культура советской эпохи проникает в жизнь молодёжи не только через звук и плёнку. По данным аналитиков и риллсам в социальных сетях, интерьеры с советской изюминкой постепенно вытесняют скандинавский стиль. Ковёр на стене теперь вешают как арт-объект. Буфеты, серванты, хрусталь переживают настоящий ренессанс, а не высмеиваются, как ещё десять лет назад. Дизайнеры объясняют это реакцией на цифровой шум, на стерильность и однообразие в видимом разнообразии. Молодёжи хочется тёплых вещей с историей. Важен именно подлинный винтаж, а не стилизация. Между прочим, цены на советские ковры за последние два года выросли кратно, что говорит о настоящем поиске идентичности через материальную культуру. Подумайте об этом, прежде чем выбрасывать раритет.
Старое кино как новый ритуал
Отдельная история – советское кино, которое сегодня смотрят с не меньшим энтузиазмом, чем новинки стримингов. «Ирония судьбы...», «Иван Васильевич меняет профессию», «Служебный роман», «Бриллиантовая рука» (список можно продолжать) – фильмы, которые пересматривают не из чувства долга, а потому что они стали эмоциональной опорой, тёплым пледом, в который можно укутаться и спрятаться от бесконечного потока новостей.
Подростки цитируют их в соцсетях и разбирают на мемы. Цитаты работают как пароль, как общий язык, понятный и тем, кто вырос на этих фильмах, и тем, кто впервые увидел их в шестнадцать.
А есть ещё и сложное кино – авторское – тот же Тарковский. «Зеркало», «Солярис», «Сталкер» уже не кажутся архаичными или слишком медленными. Напротив, молодые люди собираются в импровизированных киноклубах, смотрят и разбирают шедевры советского времени. Я знаю ребят, которые специально идут в кинотеатры на ретроспективы Тарковского, садятся в зал, где почти нет зрителей, и смотрят эти долгие кадры. Это их выбор в пользу тишины и сложности.
В них они видят ту самую глубину, которой не хватает в современном кино, где всё объяснено до конца; быстро, громко и ярко, но как будто при этом чего-то не хватает.
В сухом остатке
Так что же это всё-таки – ностальгия по непрожитому или осознанное присвоение культурного кода? Скорее всего, и то, и другое.
Советская культура (или просто культура) – больше не музейный экспонат. Она стала тем, что подростки добывают сами: находят в старых песнях, в фильмах, в бабушкиных сервантах, в плёночных фотоаппаратах, в чёрно-белых фотокарточках с молодыми мамой и папой на отдыхе «дикарём». И в этом нет ничего плохого, потому что так они присваивают себе не навязанное извне, а то, что откликается лично им. Культура не умирает. Она просто переходит в другие руки. И, кажется, в надёжные.
